Лиза вышла из ванной, и это было зрелище, достойное не только обложки «Vogue», но и медицинского справочника по экстремальному макияжу. Она выглядела так, словно только что пережила взрыв на заводе по производству пудры и консилеров. Её лицо представляло собой слоистый монолит из бежевых, песочных и телесных оттенков, настолько плотных, что, казалось, при резком повороте головы маска может треснуть и отвалиться с характерным звуком керамики.

Она шла по коридору с осторожностью сапера, боясь, что любое мимическое движение — улыбка, поднятие брови или даже попытка сглотнуть — приведет к катастрофическому сползанию декоративного слоя.

— Я... я готова, — выдавила она. Голос прозвучал глухо, словно она говорила через слой гипсокартона.

Виктор, который в этот момент пытался совершить акт психологического подавления над микроволновкой, резко обернулся. Его волосы были взъерошены, футболка пропитана потом и яростью, а взгляд метался между Лизой и кухонной утварью, как у человека, который только что проиграл неравный бой с бытовым прибором.

Он замер, глядя на сестру. В полумраке коридора Лиза казалась не столько живым человеком, сколько высокобюджетной скульптурой, которую в спешке отлили из гримерной пасты. Свет от лампы отражался от её щек, создавая неестественное, почти потустороннее сияние.

— Ты выглядишь... — Виктор запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как оскорбление или признание в одержимости. — Ты выглядишь так, будто тебя замуровали в стену.

— Это называется «full coverage», Витя, — Лиза попыталась сощуриться, но вместо этого её лицо лишь угрожающе застыло, напоминая маску из латекса. — Это профессиональный термин. Я создаю безупречный холст. Если я сейчас моргну слишком резко, я могу случайно стереть себе бровь.

Она сделала осторожный шаг вперед, стараясь сохранять вертикальную стабильность. В её голове пульсировала одна мысль: «Только не смейся, только не смейся, иначе консилер потечет по подбородку, как слезы грешницы».

Виктор, чей мозг всё еще находился в режиме войны с кухонной утварью, вместо сочувствия почувствовал прилив раздражения. Он подошел к ней вплотную, нависая своей двухметровой громадой, и пристально всмотрелся в её лицо.

Виктор прищурился. Его взгляд, обычно пронзительный и опасный, сейчас напоминал взгляд реставратора, обнаружившего под слоем старой краски нечто глубоко сомнительное. Он протянул огромный, мозолистый палец к её скуле, но в последний момент замер, осознав, что если он коснется её, то, скорее всего, оставит на лице Лизы глубокую борозду, подобную след от плуга в свежевспаханном поле.

— Если ты наденешь шляпу, — пробасил он, и в его голосе прорезалась та самая грубая забота, которая обычно заканчивалась либо разбитой посудой, либо чьим-то плачем, — никто не заметит, что ты пытаешься скрыть под этим слоем штукатурки.

— Шляпа — это не по концепту! — Лиза вскинула подбородок, но сделала это так медленно и осторожно, словно боялась, что её челюсть застрянет в застывшем гриме. — Креативный директор хочет видеть «чистый, уязвимый минимализм». А я предлагаю ему «броню из косметики». Это тоже концепт. Это... концепт выживания.

— Концепт выживания, значит? — Виктор издал короткий, резкий смешок, который больше походил на лай раненого зверя. — Ты выживаешь в этой квартире или на обложке журнала?

Он резко отвернулся, и Лиза увидела, что его кулаки всё еще сжаты. Его взгляд метнулся к кухонному столу, где на идеально вычищенной поверхности красовалось крошечное, почти невидимое пятно — след от того самого «неповиновения» мебели. Виктор подошел к столу и уставился на него так, будто это был пороховой заряд, готовый сдетонировать.

— Ты не можешь просто стоять и быть... — он замялся, — ...нормальной? Почему всё вокруг должно быть либо в состоянии войны, либо в состоянии катастрофы?

Лиза замерла, её глаза, казавшиеся теперь двумя тёмными провалами в бесконечном океане бежевого тонального крема, уставились на брата.

— Нормальной? — переспросила она, и этот вопрос прозвучал так, будто он предложил ей заняться чем-то совершенно абсурдным, вроде вязания крючком или ведения бухгалтерии. — Витя, «нормальность» — это для людей, у которых нет контрактов с «Vogue». Мы не можем быть нормальными. Это биологически невозможно.

Она сделала ещё один осторожный шаг, стараясь не допускать колебаний в области шеи, где слой грима достигал критической толщины.

— Биологически невозможно, — повторил Виктор, и в его голосе промелькнула тень горького согласия. — Значит, мы просто обречены на этот хаос?

Он резко развернулся, едва не задев Лизу своим плечом, и направился к шкафу, где стояли её профессиональные чемоданы. Его движения были резкими, рваными. Он схватил один из кейсов, но тот оказался слишком тяжелым, и рука Виктора на мгновение дрогнула. В этом жесте была вся его суть: колоссальная мощь, пытающаяся укротить крошечный, хрупкий мир, который они создали вдвоем.

— Соберись, — бросил он ей через плечо, как будто командовал взвод на учениях. — Шесть утра. Машина будет у подъезда. Если ты опоздаешь из-за того, что твой «концепт выживания» застрял в текстурах кожи, я лично вынесу дверь в этот ваш «Vogue».

Лиза проводила его взглядом, чувствуя, как под слоем консилера чешутся нервы. Она понимала: Виктор не просто злится на мебель, он злится на саму энтропию вселенной, которая осмеливается существовать в их квартире.

— Вынести дверь в «Vogue»? — пробормотала она, и это движение губ едва не привело к появлению микротрещины в районе подбородка. — Это будет самый громкий PR-ход в истории индустрии. «Топ-модель прибыла на съемки методом тарана».

Она развернулась и направилась в сторону выхода, двигаясь так, словно её позвоночник был сделан из тонкого хрусталя, а вокруг неё — минное поле из рассыпанной пудры.